В 2015 году Фил Коллинз объявил о своем возвращении из творческого отпуска. Естественно, это вызвало волну слухов о возможном воссоединении Genesis. Год спустя, на фоне переиздания своих сольных альбомов и выхода мемуаров, Коллинз с удовольствием побеседовал с журналом Prog о взлетах и падениях в составе группы и своих мыслях о реюнионе, который в итоге состоялся в 2021-2022 годах.
Первые шаги в музыке и «тени» трио из Genesis
Вы помните первую песню, которую вы написали?
Она называлась Lying, Crying, Dying и была в ре миноре, самом печальном из аккордов [улыбается]. Нет, она действительно была в ре миноре. Это была очень наивная, но искренняя баллада. Я написал ее в конце 60-х, когда мне было 15-16 лет. Потом у меня случился творческий застой до середины 70-х.
Вы просто перестали писать на несколько лет?
Да. Но примерно в то же время я написал вещь, которая позже стала Lilywhite Lilith на альбоме The Lamb Lies Down On Broadway. У меня также была набросок, который позже стал Why Should I Lend You Mine (When You’ve Broken Yours Off Already) для [джаз-рокового сайд-проекта] Brand X. Забавно, как эти фрагменты всплыли только спустя годы.
Трудно было пробиться в «святая святых» Genesis, где песни писали Питер Гэбриел, Тони Бэнкс и Майк Резерфорд?
Душой Genesis были Тони, Майк и Питер. Я тогда не считал себя автором песен. Но в Genesis были вещи, на которые я сильно повлиял. Моей сильной стороной были аранжировки.
Что вас вдохновляло?
Мне очень нравился первый состав Yes – тот, что с Питером Бэнксом. Я любил то, как они брали чужие песни – Something’s Coming, Every Little Thing – и делали из них нечто своё. Я подумал: «Это то, что я мог бы делать», – и привнес это влияние в Genesis.
Чувствовали ли вы когда-нибудь, что остальные участники группы относятся к вам как к «просто барабанщику»?
Не совсем. Но я был «белой вороной». Шутником, клоуном на заднем плане. Но я также был единственным, кто играл с другими музыкантами! Я был единственной связью Genesis с внешним миром.
Как это помогло группе?
Именно благодаря моим «шатаниям» и игре с другими людьми я познакомил Genesis с [продюсерами] Дэвидом Хентшелем, а позже и с Хью Пэдхамом. Я всегда искал что-то новое, выглядывал за пределы нашего «пузыря». Но они меня в этом поддерживали. Я прочитал в книге Майка [его автобиография The Living Years], как он написал: «Если у Фила была идея, ты ее выслушивал…» Меня это очень тронуло.
«Младший партнер» в Genesis и «случайная» сольная карьера
Выходит, вы читали книгу Майка. Что вы о ней думаете?
Мне она очень понравилась. Но когда я впервые прочитал рецензию, мне и в голову не пришло, что я буду в ней фигурировать. Этого я никак не ожидал.
Серьезно? Да ладно…
Честно. Я просто подумал: «О, Майк пишет книгу…» Но когда я понял, что я там есть, я подумал, что мне лучше посмотреть, что он там написал. Так что прочитать эту строчку было очень приятно. Я никогда не думал, что он скажет что-то подобное.
Было ли в книге что-то, что вам не понравилось?
У меня не было никаких претензий. У Тони Бэнкса были, но я понятия не имею, какие именно – вероятно, что-то, относящееся к тому времени, когда они вместе учились в школе. Стив Хэкетт в прошлом говорил, что мы с ним были младшими партнерами в Genesis.
Наблюдали со стороны, как три старых школьных друга ссорятся?
Да! «Ты украл мой транспортир!» Это очень точное описание.
Насколько велик был ваш вклад в написание первых песен, которые вы пели с Genesis, – For Absent Friends и More Fool Me?
Да, они позволили мне спеть пару песен – «Сделаем Фила счастливым – бросим ему кость!». Мы со Стивом написали большую часть For Absent Friends. More Fool Me?… Боже, я совершенно забыл о More Fool Me. Кажется, я написал часть текста, но в основном это была песня Майка. Честно говоря, я не считал себя автором песен до [своего дебютного сольного альбома 1981 года] Face Value. Вот тогда я и заработал себе репутацию.
Что вы думаете о песнях, которые вы написали в соавторстве для Genesis до этого?
…And Then There Were Three… на Wind & Wuthering была моей «деткой», как и Los Endos на A Trick Of The Tail. Опять же, речь шла об идеях и аранжировках. Я услышал альбом Santana «Borboletta», и там есть мелодия под названием Promise Of A Fisherman. Послушайте ее и вспомните Los Endos. Вот откуда все пошло – я был больше вовлечен в эту песню.
Когда вы начали записывать сольные альбомы, не разрывались ли вы между тем, чтобы отдать песни Genesis или оставить их себе?
Нет, потому что когда мы работали над Duke [зимой 1979 года], я еще не знал, что буду записывать сольный альбом. Genesis взяли Please Don’t Ask и Misunderstanding. Если бы они этого не сделали, то это были бы ключевые песни на Face Value – вот почему мы включили демо-версии, когда переиздавали его в прошлом году.
Поэтому и идут постоянные споры о том, сыграли ли вы на самом деле In The Air Tonight. Продолжим этот спор?
Ах да, старый спор! Вряд ли я бы стал скрывать эту песню. Скорее всего, они забыли, что слышали ее, потому что в ней было всего три аккорда.
Оглядываясь назад, создается ощущение, что ваша сольная карьера сложилась случайно, а не по чьему-то плану.
Да. Если бы не личные проблемы, развод [с первой женой Андреа Берторелли], не знаю, записал бы я когда-нибудь сольный альбом. В то время я играл с Brand X, и если бы я и записывал сольник, то он был бы скорее в этом духе – более утонченный, ближе к Weather Report и Уэйну Шортеру, чем та «бешеная» музыка, которую играли Brand X.
Контракт с Virgin из-за любви к Sex Pistols и «случайный» хит Intruder
Вы намеренно дистанцировались от Genesis, подписав сольный контракт с Virgin, а не с Charisma?
Да, это было сделано намеренно. Я не хотел полностью «открещиваться» от группы – ведь я остался в Genesis – но я хотел дистанцироваться. Я подумал, что если люди увидят сольный альбом парня из Genesis на том же лейбле, то они скажут: «О, я знаю, как это будет звучать». А еще я любил Sex Pistols, которые были на Virgin. Так что Virgin воспринимался как «продвинутый» лейбл, а мне хотелось «продвинутости».
Примерно в то время, когда вы работали над Face Value, вы общались с Джоном Мартином, который тоже расстался с женой. Должно быть, было немало бурных ночей?
Да, с Джоном Мартином и Эриком Клептоном. Я работал с Джоном над Grace And Danger, и он сказал [шепотом]: «Интересно, есть ли у Эрика «травка»?». Он позвонил Эрику, а тот сказал: «Не приходите ко мне домой!». Он знал, что если Джон появится, то уже не уйдет. Поэтому мы встретились в пабе в Гилфорде. Так я познакомился с Эриком – как друг. Позже мы работали вместе, но тогда я был для него просто парнем, с которым можно посмеяться, одним из его приятелей по выпивке.
Возвращаясь к Hello, I Must Be Going, в одной песне вы поете You Can’t Hurry Love, а в следующей гневно кричите в I Don’t Care Anymore и слушаете, как соседи занимаются сексом в Thru These Walls.
Речь всегда шла о чем-то большем, чем You Can’t Hurry Love. Я говорю это уже много лет, потому что все судили обо мне по тому, что слышали по радио, и не копали глубже. Приятно слышать, что люди сейчас обращают на это внимание, ведь именно в этом был смысл этих переизданий. Я никогда не ограничивался хитами – но именно эти песни все и слышали. На Face Value и Hello, I Must Going есть очень разные песни, каких сегодня уже не встретишь.
В Do You Know, Do You Care чувствуется много боли. Наверное, это связано с распадом вашего брака?
Я забыл, насколько злыми были эти песни… потому что, да, к тому моменту мы уже расстались, и в дело вмешались адвокаты. Но я не так сильно, как другие, осознавал свой гнев. К тому времени, как я записывал песни, я уже выплеснул большую часть гнева, и мне не казалось таким уж большим скачком от этого к You Can’t Hurry Love.
Трудно ли вам сейчас слушать эти песни из-за их личного содержания?
Не совсем, потому что все эти альбомы время от времени «крутились» у меня в голове. Я не слышал эти ремастеры. Я участвовал в выборе демо-версий и концертных записей, но ремастеринг я доверил [продюсеру] Нику Дэвису, потому что у меня осталось всего полтора уха. Но я переслушал эти песни, когда мы были на гастролях, чтобы посмотреть, нет ли там материала, который мы могли бы использовать.
Майк Резерфорд признает, что когда у вас начали появляться сольные хиты, остальные участники группы завидовали.
Да. Тони Бэнкс сказал: «Мы хотели, чтобы у него все получилось, но не настолько хорошо». Это естественно. Мы начали работать над Abacab; вышел Face Value и внезапно начал «делать свое дело». Я был взволнован, но каждый день, приходя на The Farm [студию] с остальными, я старался «не высовываться». Я пытался, но потом все равно проговаривался: «О, In The Air Tonight только что заняла первое место в хит-параде Голландии…» Мне было немного неловко.
Почему неловко?
Потому что и у Тони, и у Майка к тому времени вышли сольные альбомы [A Curious Feeling и Smallcreep’s Day соответственно]. Мой же альбом продавался, как мне казалось, по очевидной причине: все знают вокалиста – а вокалистом был я, и Тони, и Майк на своих альбомах особо не пели.
«Комплексы» Коллинза и «странности» Гэбриела
Между некоторыми вашими песнями и тем, что создавал Питер Гэбриел примерно в то же время, есть явные параллели.
Было время, когда мы двигались параллельными курсами, да. Я думаю, люди иногда об этом забывают. Вы же знаете, что произошло с Intruder [песня Гэбриела 1980 года, в которой Коллинз и Пэдхам впервые использовали прием «gated drum»].
Когда Питер впервые услышал этот звук – мы называли его «лицехват», как ту тварь в «Чужом» – он вскочил с дивана и воскликнул: «Что это?». Я ответил: «Что ты собираешься с этим делать? Это моя «фишка». Он сказал: «Я собираюсь ее использовать», а я: «Хммм…» Потом Питер переписал Intruder, чтобы она соответствовала барабанному ритму.
Вас это беспокоило?
Ну, я сказал: «Могу я хотя бы получить упоминание в титрах?». Что он и сделал – думаю, не без недовольства. Мало кто знает, что я играл на барабанах в группе Питера примерно в это же время, потому что он не мог себе позволить американских музыкантов. Но мне нравилось то, что делал Питер. Это было очень весело. Помню, как-то раз мы целый день играли I Don’t Remember. Мне нравился этот хук – «Дин-дин-дин…» Я сказал Питеру: «Почему бы тебе не сыграть это?». Он ответил: «Я не хочу этого делать». Питер делал подобные вещи – как будто специально создавал себе трудности.
Нежелание использовать тарелки на альбоме тоже было одной из таких «трудностей»?
«Никакого металла», – так он это сформулировал. «Я не хочу никакого металла на этом альбоме, Фил». Я был не против, но я не знал, что делать с левой рукой.
Не обидно ли, что Гэбриел получает все лавры, а вы – нет?
Мы были «зверями» разных пород. Я просто пытался писать лучшие песни, на какие был способен, но вы правы, Питер получил все признание… а я – деньги! Ха. Я никогда раньше этого не говорил, но это отражает суть.
Вы переиздаете весь свой сольный каталог. Что вы честно думаете об этих альбомах сегодня?
Следующими выйдут [No Jacket Required 1985 года] и [Testify 2002 года]. Я люблю Testify, потому что то, что вы слышите, это практически мои демо-записи. У меня больше «проблем» с No Jacket Required – который, по иронии судьбы, является одним из моих самых продаваемых альбомов. На нем есть мои любимые песни – Take Me Home, Long, Long Way To Go, Only You Know And I Know – но на нем также есть я, пытающийся сделать что-то «не свое», а именно – пару танцевальных треков.
Sussudio была моей песней, но я отдал ее [клавишнику] Дэвиду Фрэнку для аранжировки, и он наложил на нее все эти «рюшечки». Он сделал ее похожей на все остальные записи того времени – с «рюшечками».
А как насчет Dance Into The Light, который переиздается одновременно с Hello, I Must Be Going?
На Dance Into The Light я пытался писать песни с точки зрения гитариста. У меня были сэмплы Rickenbacker на клавишных, и я подумал, что они помогут мне писать другие песни. Хотя мне нравятся некоторые из них – It’s In Your Eyes, Love Police, That’s What You Said – это не совсем я. Другие люди, чье мнение я уважаю, говорили: «Это не совсем ты, не так ли? Вернись к пианино, Фил».
Вы говорили, что чувствовали себя «некомфортно» из-за своего публичного образа в 1980-х. Но разве этот «дерзкий весельчак» Фил Коллинз не был необходим, чтобы продавать песни на больших стадионах?
Да, это так. Я был артистом. У меня был опыт работы в шоу-бизнесе с тех пор, как я ребенком играл в «Оливере!». И мне нравилось делать это на стадионе «Уэмбли», заставлять 80 000 человек кричать «Уууу…» Это было волшебно. Но сейчас я просто не могу смотреть на себя. Мне это очень тяжело.
Почему?
Дело в том, что иногда я ловил себя на том, что пою то, чего до конца не понимаю.
Речь идет о таких строчках, как «Листы стеклопакетов помогают не пускать ночь» в Domino?
Да. Это текст Тони. Мне было сложно. Я думал: «Как мне петь эту песню о стеклопакетах? Как мне петь это и убедить в этом слушателей?». Мне было неловко, потому что я становился все более личным в своем творчестве, а тут пел то, чего не понимал – просто слоги.
Теперь вы испортили эту песню читателям!
Может быть, другие люди не задумываются об этом, когда слушают эту песню… Извините, если я испортил ее кому-то, обратив на это внимание! All In A Mouse’s Night – еще одна такая… Но я понимаю, что вы имеете в виду.
Была ли эта проблема и тогда, когда вы пели некоторые тексты Питера Гэбриела?
В старых вещах, конечно, были определенные моменты. Но мне нравилась Supper’s Ready. Большая ее часть, за исключением, пожалуй, Willow Farm, была мне вполне понятна. Еще мне нравилась Apocalypse In 9/8, потому что там я играл на барабанах – и у нас было два барабанщика. И эта концовка, где поется о «новом Иерусалиме», – ее было просто фантастически петь.
Вам не надоело, что вас постоянно спрашивают, воссоединится ли Genesis снова?
Нет, потому что то воссоединение 2007 года было хорошим.
То есть вы можете представить, как снова будете с ними выступать?
Прямо сейчас, разговаривая с вами, я могу это представить. Но вот что произойдет, когда я вернусь в отель… Я откажусь от этой идеи. А воссоединение Genesis с Питером Гэбриелом? Об этом людям следует забыть.
Перед прошлым воссоединением у нас была эта мучительная встреча в Глазго, которая, казалось, длилась вечно. Майк, Стив, Тони и я были настроены решительно. Но мы так и не смогли добиться никаких обязательств от Питера. Кроме того, я сразу понял, что если бы Питер участвовал, то с учетом имеющихся технологий это был бы кошмар.
Я так и видел, как Питер фонтанирует всеми этими абстрактными идеями и «действует на нервы» Тони. А вот мне было бы очень весело, потому что я мог бы просто сидеть сзади и играть на барабанах.
